Неточные совпадения
Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил, говорил хрипло, читал книги и имел дочь, существо невиданное,
странное, которую скорей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем
женщиной.
Но в идущей
женщине было что-то такое
странное и с первого же взгляда бросающееся в глаза, что мало-помалу внимание его начало к ней приковываться, — сначала нехотя и как бы с досадой, а потом все крепче и крепче.
Ему вдруг захотелось понять, что именно в этой
женщине такого
странного?
— Я нахожу только
странным, что
женщины ищут новых обязанностей, — сказал Сергей Иванович, — тогда как мы, к несчастью, видим, что мужчины обыкновенно избегают их.
Как будто было что-то в этом такое, чего она не могла или не хотела уяснить себе, как будто, как только она начинала говорить про это, она, настоящая Анна, уходила куда-то в себя и выступала другая,
странная, чуждая ему
женщина, которой он не любил и боялся и которая давала ему отпор.
«Да, да, вот
женщина!» думал Левин, забывшись и упорно глядя на ее красивое, подвижное лицо, которое теперь вдруг совершенно переменилось. Левин не слыхал, о чем она говорила, перегнувшись к брату, но он был поражен переменой ее выражения. Прежде столь прекрасное в своем спокойствии, ее лицо вдруг выразило
странное любопытство, гнев и гордость. Но это продолжалось только одну минуту. Она сощурилась, как бы вспоминая что-то.
Было нечто несоединимое, подавляюще и даже фантастически
странное в том, что при этой
женщине, в этой комнате, насыщенной запахом герани и съестного, пренебрежительно и усмешливо звучат слова...
Самгин услыхал какой-то
странный звук, как будто Макаров заскрипел зубами. Сняв тужурку, он осторожно и ловко, как
женщина ребенка, начал мыть Диомидова, встав пред ним на колени.
— Довольно! — закричали несколько человек сразу, и особенно резко выделились голоса
женщин, и снова выскочил рыжеватый, худощавый человечек, в каком-то
странного покроя и глиняного цвета сюртучке с хлястиком на спине. Вертясь на ногах, как флюгер на шесте, обнаруживая акробатическую гибкость тела, размахивая руками, он возмущенно заговорил...
В магазинах вспыхивали огни, а на улице сгущался мутный холод, сеялась какая-то сероватая пыль, пронзая кожу лица. Неприятно было видеть людей, которые шли встречу друг другу так, как будто ничего печального не случилось; неприятны голоса
женщин и топот лошадиных копыт по торцам, —
странный звук, точно десятки молотков забивали гвозди в небо и в землю, заключая и город и душу в холодную, скучную темноту.
Танцовщица визжала, солдат гоготал, три десятка полуголых
женщин, обнявшись, качались в такт музыки, непрерывный плеск ладоней, бой барабана, пение меди и струн, разноцветный луч прожектора неотступно освещал танцоров, и все вместе создавало
странное впечатление, — как будто кружился, подпрыгивал весь зал, опрокидываясь, проваливаясь куда-то.
В эту минуту и явилась Лидия, в
странном, золотистого цвета халатике, который напомнил Климу одеяния
женщин на картинах Габриэля Росетти.
Размышления о
женщинах стали самым существенным для него, в них сосредоточилось все действительное и самое важное, все же остальное отступило куда-то в сторону и приобрело
странный характер полусна, полуяви.
Между тем измена не дремала. Явились честолюбивые личности, которые задумали воспользоваться дезорганизацией власти для удовлетворения своим эгоистическим целям. И, что всего
страннее, представительницами анархического элемента явились на сей раз исключительно
женщины.
Странное же и мгновенное исцеление беснующейся и бьющейся
женщины, только лишь, бывало, ее подведут к дарам, которое объясняли мне притворством и сверх того фокусом, устраиваемым чуть ли не самими «клерикалами», происходило, вероятно, тоже самым натуральным образом, и подводившие ее к дарам бабы, а главное, и сама больная, вполне веровали, как установившейся истине, что нечистый дух, овладевший больною, никогда не может вынести, если ее, больную, подведя к дарам, наклонят пред ними.
Тем не менее, несмотря на всю смутную безотчетность его душевного состояния и на все угнетавшее его горе, он все же дивился невольно одному новому и
странному ощущению, рождавшемуся в его сердце: эта
женщина, эта «страшная»
женщина не только не пугала его теперь прежним страхом, страхом, зарождавшимся в нем прежде при всякой мечте о
женщине, если мелькала таковая в его душе, но, напротив, эта
женщина, которую он боялся более всех, сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь совсем иное, неожиданное и особливое чувство, чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и все это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса — вот что было главное и что невольно удивляло его.
— Нехлюдов, знаете, который еще в Красноперском уезде, в земстве, разные
странные заявления делал. И представьте, он присяжный, и в числе подсудимых оказалась
женщина или девушка, приговоренная в каторгу, которая, как он говорит, была им обманута, и он теперь хочет жениться на ней.
Стрелки шли лениво и часто отдыхали. Незадолго до сумерек мы добрались до участка, носящего
странное название Паровози. Откуда произошло это название, так я и не мог добиться. Здесь жил старшина удэгейцев Сарл Кимунка со своей семьей, состоящей из 7 мужчин и 4
женщин. В 1901 году он с сотрудником Переселенческого управления Михайловым ходил вверх по Иману до Сихотэ-Алиня. В награду за это ему был отведен хуторской участок.
Много раз в моей жизни у меня бывала
странная переписка с людьми, главным образом с
женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая
женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была
женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый мир общения.
Половодов внимательно посмотрел на девушку; она ответила ему
странной улыбкой, в которой были перемешаны и сожаление, и гордость, и что-то такое… «бабье», сказал бы Половодов, если бы эта улыбка принадлежала не Зосе Ляховской, а другой
женщине.
Эта
странная обстановка смущает больных, и, я думаю, ни один сифилитик и ни одна
женщина не решится говорить о своей болезнь в присутствии этого надзирателя с револьвером и мужиков.
Впереди толпы были три
женщины; две из них были удивительно хороши собой, и не было ничего
странного, что за ними двигается столько поклонников.
Совсем потерявшийся Ганя отрекомендовал ее сперва Варе, и обе
женщины, прежде чем протянули друг другу руки, обменялись
странными взглядами.
В последнее время Стабровский начал замечать какие-то
странные вспышки, неожиданные и болезненные, какие бывают только у беременных
женщин.
Это делало
женщин странными и сказочными.
Бешеная скачка, изуверное круженье, прыжки, пляска, топот ногами, дикие вопли и завыванья мужчин, исступленный визг
женщин, неистовый рев дьякона, бессмысленные крики юрода казались ей необычными,
странными и возбуждали сомненья в святости виденного и слышанного.
Все дивились перемене в образе жизни Луповицких, но никто не мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она. Был в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались в ее квартире и совершали
странные обряды. С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и сам он и жена его,
женщина набожная, кроткая и добрая, вошли в союз, а воротясь в Луповицы, завели у себя в доме тайные сборища.
Несколько раз в продолжение суток Горизонт заходил в третий класс, в два вагона, разделенные друг от друга чуть ли не целым поездом. В одном вагоне сидели три красивые
женщины в обществе чернобородого, молчаливого сумрачного мужчины. С ним Горизонт перекидывался
странными фразами на каком-то специальном жаргоне.
Женщины глядели на него тревожно, точно желая и не решаясь о чем-то спросить. Раз только, около полудня, одна из них позволила себе робко произнести...
И так без конца, день за днем, месяцы и годы, живут они в своих публичных гаремах
странной, неправдоподобной жизнью, выброшенные обществом, проклятые семьей, жертвы общественного темперамента, клоаки для избытка городского сладострастия, оберегательницы семейной чести четыреста глупых, ленивых, истеричных, бесплодных
женщин.
Его жена, графиня Софья Михайловна, была для всего нашего кружка гораздо привлекательнее графа. Но первое время она казалась чопорной и даже
странной, с особым тоном, жестами и говором немного на иностранный лад. Но она была — в ее поколении — одна из самых милых
женщин, каких я встречал среди наших барынь света и придворных сфер; а ее мать вышла из семьи герцогов Биронов, и воспитывали ее вместе с ее сестрой Веневитиновой чрезвычайно строго.
— Да, да, но… мы их помирим, n'est-ce pas? Тут пустая мелкая ссора двух достойнейших
женщин, n'est-ce pas? Я только на тебя одного и надеюсь… Мы это здесь все приведем в порядок; и какая здесь
странная квартира, — оглядывался он почти боязливо, — и знаешь, этот хозяин… у него такое лицо… Скажи, он не опасен?
— Какой ты
странный, Егор Николаевич, — томно вмешалась Ольга Сергеевна. — Уж, верно,
женщина имеет причины так говорить, когда говорит.
Странная и тяжелая судьба выпала на долю этой несчастной
женщины. Вероятно только беспросыпное пьянство мужа, ставшего почти идиотом, довело ее до открытой измены ему и до потопления своих несомненно в начале нравственных страданий в всеисцеляющей рюмочке, прибегать к которой она и привыкла, но она по своему любила мужа. Начав почти новую жизнь, она переменилась и хотя не порвала своих отношений, уже освященных годами, к Егору Егоровичу, но сделалась вполне приличной хозяйкой и заботливой женой.
Ромашов не сразу ответил. Он точно вступил в
странную, обольстительную, одновременно живую и волшебную сказку. Да сказкой и были теплота и тьма этой весенней ночи, и внимательные, притихшие деревья кругом, и
странная, милая
женщина в белом платье, сидевшая рядом, так близко от него. И, чтобы очнуться от этого обаяния, он должен был сделать над собой усилие.
Вот он сейчас приедет к ним, еще не известным, еще ни разу не виданным, к этим
странным, таинственным, пленительным существам — к
женщинам!
Ромашов знал, что и сам он бледнеет с каждым мгновением. В голове у него сделалось знакомое чувство невесомости, пустоты и свободы.
Странная смесь ужаса и веселья подняла вдруг его душу кверху, точно легкую пьяную пену. Он увидел, что Бек-Агамалов, не сводя глаз с
женщины, медленно поднимает над головой шашку. И вдруг пламенный поток безумного восторга, ужаса, физического холода, смеха и отваги нахлынул на Ромашова. Бросаясь вперед, он еще успел расслышать, как Бек-Агамалов прохрипел яростно...
Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось
странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как вообще он относится к
женщине, как он решает для себя этот насущный вопрос? Раньше это не интересовало нас вовсе; быть может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.
Эта недогадливость его, застенчивая рассеянность и потупленные взоры раздували более и более страсть сорокалетней
женщины;
странное ниспровержение обыкновенного отношения полов придавало особый интерес; в самом деле, Глафира Львовна играла роль завоевателя и соблазнителя, а Дмитрий Яковлевич — невинной девушки, около которой злонамеренный паук начал плесть свою паутину.
Егор Егорович положительно упал с неба на землю, и,
странное дело, несмотря на то, что он только что пришел к решению всеми силами и средствами избегать этой обольстительно красивой, но могущей погубить его
женщины, наступившее так быстро разочарование в его сладких, хотя и опасных мечтах, как-то особенно неожиданно тяжело отозвалось в его душе.
Таким образом вышло довольно
странное и любопытное в то же время явление: простая, необразованная женщина-крестьянка успела подчинить себе железный характер графа, могущественного вельможи в государстве.
Наталья Федоровна говорила совершенно искренно, она действительно даже не подозревала о существовании среди графской дворни
женщины, заслуживающей ее исключительного внимания, в чем, видимо, так настойчиво сомневалась ее
странная поздняя гостья, имевшая, по крайней мере, по ее внешнему виду, полное право на такое внимание.
— А потом со мной произошло
странное психологическое явление: я около двенадцати лет носил в душе чувство к этой
женщине, не подозревая сам того, — и оно у меня выражалось только отрицательно, так что я истинно и искренно не мог полюбить никакой другой
женщины.
— Герои романа французской писательницы Мари Коттен (1770—1807): «Матильда или Воспоминания, касающиеся истории Крестовых походов».], о
странном трепете Жозефины, когда она, бесчувственная, лежала на руках адъютанта, уносившего ее после объявления ей Наполеоном развода; но так как во всем этом весьма мало осязаемого, а
женщины, вряд ли еще не более мужчин, склонны в чем бы то ни было реализировать свое чувство (ну, хоть подушку шерстями начнет вышивать для милого), — так и княгиня наконец начала чувствовать необходимую потребность наполнить чем-нибудь эту пустоту.
Развивая и высказывая таким образом свою теорию, Вихров дошел наконец до крайностей; он всякую
женщину, которая вышла замуж, родит детей и любит мужа, стал презирать и почти ненавидеть, — и
странное дело: кузина Мари как-то у него была больше всех в этом случае перед глазами!
— Все запишут! — отвечал ему с сердцем Вихров и спрашивать народ повел в село. Довольно
странное зрелище представилось при этом случае: Вихров, с недовольным и расстроенным лицом, шел вперед; раскольники тоже шли за ним печальные; священник то на того, то на другого из них сурово взглядывал блестящими глазами. Православную
женщину и Григория он велел старосте вести под присмотром — и тот поэтому шел невдалеке от них, а когда те расходились несколько, он говорил им...
Варвара Петровна приостановилась, и вдруг
странное, необыкновенное существо,
женщина с бумажной розой на голове, протиснувшись между людей, опустилась пред нею на колени.
Княжна с ужасом должна сознаться, что тут существуют какие-то смутные расчеты, что она сама до такой степени embourbée, что даже это
странное сборище людей, на которое всякая порядочная
женщина должна смотреть совершенно бесстрастными глазами, перестает быть безразличным сбродом, и напротив того, в нем выясняются для нее совершенно определительные фигуры, между которыми она начинает уже различать красивых от уродов, глупых от умных, как будто не все они одни и те же — о, mon Dieu, mon Dieu! [о, боже мой, боже мой! (франц.)]
Тишина и сумрак становились гуще, голоса людей звучали мягче. Софья и мать наблюдали за мужиками — все они двигались медленно, тяжело, с какой-то
странной осторожностью, и тоже следили за
женщинами.
А у меня всегда была
странная особенность: если я видел, что
женщина увлекается другим, — я спешил немедленно устраниться и тушил начинавшую разгораться любовь.
Странный осадок в его сердце оставило это первое свидание на родине с любимою
женщиной.